Наверное, каждый адвокат помнит свое первое дело. У Осоргина это было дело студента, который в пьяном виде снял с городового фуражку и вытер ему этой фуражкой нос. Новоявленный защитник произнес на суде пламенную речь в лучших традициях своего времени: говорил о высокой миссии студенчества и горящем в их сердце протесте... Судья покатывался со смеху! Но процесс Михаил выиграл: студенту присудили штраф в 1 рубль и отпустили. Были и другие курьезы: например, однажды с ним расплатились серебряной ложкой – мало того, что краденой, так еще и из фальшивого серебра. А самый вопиющий случай связан был с тем, что купец пришел к молодому адвокату за советом, отдавать ли замуж дочь. Сколько бы не отнекивался Осоргин, ему пришлось произнести клиенту внятный ответ: да! А потом и на свадьбе погулял!
В своей деятельности, как всякий русский интеллигент того времени, Осоргин выше всего ставил идею общественного служения. Поэтому брался за те дела в мировых судах, где была важна помощь юриста бедному «тяжебнику», не разбиравшемуся в законах.
Однажды к молодому адвокату вломились владимирские мужики – строительные рабочие, пришедшие стребовать денег с недобросовестного подрядчика. Осоргин сразу почувствовал себя защитником прав трудового народа. И даже не взял с них денег за адвокатские услуги, наоборот, тратил свои личные средства на переезды, почитая за честь заступиться за них и выиграть дело. Писатель вспоминает: «Я выезжал иногда в фабричные городки, где рабочие протягивали мне культяпки рук, искалеченных текстильной машиной, давал купеческим приказчикам советы по коммерческим делам, которые они знали гораздо лучше меня, мирил наследников..., опекал сирот, бродил по камерам участковых судей и квартирам судебных приставов».
Нагрузка у Михаила Андреевича была огромная: он был помощником присяжного поверенного округа Московской судебной палаты, присяжным стряпчим коммерческого суда, опекуном суда сиротского, юрисконсультантом общества купеческих приказчиков, членом Общества попечительства о бедных. В его распоряжении была приемная и кабинет, телефон, пишущая машинка, копировальный пресс, библиотека юридических справочников, портфель, фрак. На двери висела медная дощечка с его именем, на улице такая же, но эмалированная. У Михаила Андреевича даже был именной крюк на вешалке в гардеробе департамента судебных установлений. Завел он себе богатую шубу, но, конечно, никогда бы не оброс брюшком и непробиваемой толстой шкурой законника – не тот характер! С одной стороны, он называл свою работу «не доходной, но очень веселой». А с другой стороны, сравнил ее с «маханием крыльев бабочки на оконном стекле», то есть бесполезной.
Позднее в своих мемуарах он попытался объяснить:
«Я не хвастаю добродетелью – я был точно такой, как все недурные люди моего времени, из средних общественных классов, – прежде всего «служители правды и справедливости»; это придавало жизни особый вкус и нисколько не мешало нам к сорока годам обрастать более жесткой кожей и переходить в стан удовлетворенных, умеренных, растивших брюшко, но все еще считавших себя и жертвами, и врагами «режима». Но он добавляет, что было немало и тех, кого он называл «просчитавшиеся мечтатели, кавалеры осмеянного ордена русских интеллигентных чудаков!».
Деятельный характер Осоргина не давал ему ограничиваться адвокатской деятельностью, и он начал печататься в московской газете «Курьер», а также сотрудничать с издательством «Жизнь и правда», выпускавшем брошюры для народа. Инициатором этого начинания был Андрей Степанович Буткевич, убежденный толстовец, врач, педагог и революционер, получивший в свое время тюремный срок за распространение нелегальных сочинений графа Толстого и прокламаций. На пару с Осоргиным просветители продолжили традиции лубочной литературы, которая была очень распространена в то время. Наиболее известным было «Товарищество И. Сытина и К», выпускавшее издания для народа миллионными тиражами. Обороты «Жизни и правды» были куда скромнее, 12 тысяч экземпляров, читателям книжки продавались за одну-две копейки и распространялись через офеней – разносчиков товаров – по всей стране. Редакторы Буткевич и Ильин работали бесплатно, зато за ними был выбор материалов. Печатали они приличную беллетристику так называемого критического направления, например, прозу В. Г. Короленко, выпустили несколько сборников начинающих крестьянских поэтов. Осоргин продолжил и другую литературную работу – в годы адвокатуры он стал автором просветительской брошюры «Вознаграждение за несчастные случаи» (18+). А также неожиданно выпустил небольшое сочинение под названием «Япония» (16+). Впрочем, почему неожиданно – шла Русско-японская война (1904–1905). Российская и Японская империи сражались за контроль над Маньчжурией, Кореей и Желтым морем. В брошюре уже чувствуется будущий пацифист, а о противнике России – Японии и японцах – пишется с откровенной симпатией. В другом сборнике «Русские военачальники на Дальнем Востоке» (16+) Осоргин рассказывал о русском военном министре генерале Алексее Куропаткине и вице-адмирале Сергее Макарове. Эти «книжонки», как позднее он называл их, должны были представлять собой что-то вроде справочного материала, адресованного самому широкому читателю.
Но и этого было мало неугомонной натуре Осоргина. Писатель вспоминает, что для него «Москва была городом посвящения революционного и первым этапом взрослой жизни». Приближался 1905 год, год революционных потрясений. Осоргину пришлось выбирать сторону.
«М. Осоргин исходит из очевидных, наличных ценностей жизни. Они всегда «вот тут», рядом и даже могут показаться незначительными. Однако именно они, по глубокому убеждению писателя, оправдывают и укрепляют бытие».
Н. Б. Лапаева, исследователь творчества
Михаила Осоргина, кандидат филологических наук
Кажется, целиком снесены Китайгородские стены, что-то писалось об этом, не уследишь, а справиться нельзя: сейчас не только вся Москва, а и вся Россия за китайской стеной. Раньше, на протяжении от Владимирских до Ильинских ворот и дальше, к Варварке, по внешней стене Китай-города, была прекрасная московская Азия – лотково-балаганный базар, малая толкучка. И как – свет с Востока, то тут же гнездилась и первобытная грамотность в книжных ларях, к дням войны начавших развиваться в большие лавки. Нужно понять: человеку, в грамоте не сильному, страшно заходить в настоящий книжный магазин. Как спросить, да что тебе ответят, да еще станут ли разговаривать? Иное дело, когда книжки на улице, у всех на виду, а хозяин разговорчив и умеет свой товар показать и похвалить. Книжки ярки, обложки говорят за себя сами, по стенам и на прилавке лубки высоконравственного содержания, с императорами, чертями, богатырями и пляшущей бабой, с забавным стишком; на всякий вкус, на всякую цену, на любой спрос.
Лавка Ивана Ивановича Фомина (немножко изменяю фамилию, не знаю, где он и что с ним) помещалась против Ильинских ворот в угловом доме; Иван Иванович торговал не столько в розницу, сколько оптом. Он был сам родом из владимирских офеней, книжных разносчиков, и его отец, тоже Иван Иваныч, как и его дед, – еще носил книги по деревням всей России, забираясь и в Сибирь. Наш молодой Иван Иванович сохранил бороду, володимерский говорок, деловитость и бойкость, но уже вышел в купцы и походами не занимался, а снабжал книжками пришлых офеней, отчасти издавая книжки и картины сам, отчасти перепродавая издания чужие, в последнее время преимущественно сытинские, творчества славной памяти Ивана Дмитриевича. Не будучи весьма просвещенным, Иван Иванович Фомин водил знакомство с самыми лучшими лубочными художниками и писателями и мечтал развить свое дело так, чтобы услыхал о нем если не Лев Толстой, то хоть Владимир Галактионович Короленко. И было бы несправедливостью сказать, что руководила им жажда наживы, – хотя от доходов он не уклонялся. Нет, это была настоящая деловая страсть и подлинная любовь к книге, унаследованная от предков Иванов Ивановичей. К книге, к картинкам, к читателям, грамотеям, к яркости, к острому слову.
За обширной лавкой, где бывал народ, помещался закоулок, скромная контора, стол, лавка да три стула. Здесь вершились дела, подписывались соглашения и векселя, и сюда же Иван Иванович приглашал почетных посетителей лавки, захожих «интеллигентов», каким-нибудь боком примыкавших к народной литературе. Меня завел сюда доктор Андрей Степанович Б., бывший толстовец (в дневниках Толстого и Софьи Андреевны упоминаются и он, и его брат, профессор-пчеловод), он же – огородник, автор популярных книжек, отец множества детей, а сейчас уже дед легиона внуков. С Андреем Степановичем мы работали в нескольких кружках – составляли народные библиотечки, писали статейки, мечтали об издании дешевых книжек и не одобряли правительство. Это было в 1904 году, в дни войны с Японией, когда народный лубок, преимущественно патриотический, был в большом ходу и спросе, как и газета, которую на всех железнодорожных станциях выпрашивали целые толпы крестьян; вообще – просвещение двинулось. Иван Иванович Фомин это понимал и дорожил знакомством с «просветителями». В их числе был и отец Яков Шестаков*, автор многих книжечек и брошюр характера исторического и этнографического, кропатель статеек в разных провинциальных газетках, исследователь старины, – один из тех неизвестных, участием которых создавались в городах и городках школы, музейчики, библиотечки, возникли газетки, крошечные издательства. Отец Яков был священником без прихода, пострадавшим за какие-то провинности, о которых никто ничего не знал, а он говорить не любил; был человек с хитрецой, может быть, святой, а вернее грешник, но мы знали и ценили в нем его безграничную, пламенную любовь к книге, вообще – ко всякой книге, его писательскую страстишку и его жадность к жизни, к событиям, к заметным людям, к науке, старине, новизне, ко всему, в чем проявляется непокойный и любознательный человеческий дух. Признаюсь с откровенностью, что отца Якова, великого российского землепрохода, истинного свидетеля истории, ныне покойного, я пристроил на теплое местечко героя романа**, – да простит мне его тень!
Михаил Осоргин,
фрагмент рассказа
* Яков Шестаков – пермский православный публицист, новомученик.
**Имеются в виду произведения Осоргина «Свидетель истории» (16+), «Книга о концах» (16+), «Отец Яков» (16+)
Автор: Варвара Кальпиди