Последний раз Михаил Осоргин побывал в Перми в 1916 году

В 1897 году Михаил Осоргин окончил гимназию и уехал из Перми в столицу, где поступил на юридический факультет Московского университета. Домой он приезжал на каникулы, по праздникам и на Рождество. Его впечатления и детские воспоминания о жителях родного города позже неоднократно всплывали в его произведениях.

Осоргин, например, рассказал о пермском извозчике Корниле, который, как он шутит, был популярней Пьера Корнеля, знаменитого французского драматурга. «Он был первым и лучшим извозчиком… подавал только самым выдающимся людям, и тот, кого он вез, делался предметом общего внимания и уважения… Ему приходилось возить даже губернатора, и всегда – приезжих уральских богачей. У него была синяя суконная полость, отороченная мехом, и настоящий кучерский наряд, как у московских лихачей». По словам Осоргина, когда Корнила гонял по главной улице, по Сибирской, то городовые останавливали движение. Знали, что едет кто-нибудь влиятельный. И чуть ли не честь ему отдавали.

Все в Перми знали и Симановича, владельца музыкального магазина. Тот в любую погоду стоял у дверей и пожимал всем руки. Но не просто так, а с вопросами на музыкальную тему: «Будете ли на концерте?»; «Слыхали ли о новой опере?»; «Учитесь ли играть на рояле?» Этот, как сейчас бы сказали, промоушен, по мнению писателя, сыграл огромную роль. Осоргин пишет: «Наш город прославился, как самый музыкальный на всей Каме, и даже городское управление пригласило на свой счет оперную труппу на весь зимний сезон. Я считаю – да и все считали – что именно Симанович развил в нас страсть к музыке».

В Пермском краеведческом музее сейчас есть инсталляция, посвященная музыкальному магазину Симановича: коллекция старинных пластинок и музыкальных инструментов, музыкальные шкатулки и рупор патефона, кассовый аппарат и даже сама фигура Симановича, который как бы протягивает руки к посетителям, как и описывал Осоргин.

Городскую известность имел и неприметный учитель чистописания Афанасьев. «Все ему кланялись, и всем он кивал и посылал неизменную улыбку, вроде улыбки Моны Лизы, но только подобрее и поуловимее». А все потому, что он был поэтом! Его произведения не печатались, но ходили в списках и заучивались наизусть. Любовь горожан выразилась в том, что к одному из его юбилеев был выпущен сборник приветственных писем и статей его учеников, обученных им чистописанию. Осоргин, кстати, узнав о смерти поэта, посетил его могилу на кладбище.

Вообще посещение могил известных людей в то время было модным. И пермские кладбища дали Осоргину неплохой материал для рассказов. В частности, в произведении «Пирог с адамовой головой» (16+) он описывает одну пермскую легенду – о зловещем доме на углу Петропавловской улицы и Театральной площади, который никогда и не был достроен. Причиной рождения легенды был жестокий характер его владельца – советника уголовной палаты Елисея Леонтьевича Чадина.

Задумав строить жилище, он экономил на материалах и посылал работников по ночам воровать могильные плиты с Егошихинского кладбища. Люди были беспаспортными, то есть их нетрудно было забрать Чадину как сотруднику уголовного суда. За грешные дела, которые совершались по приказу хозяина, они люто его ненавидели. И решили в день его именин приготовить зловещий сюрприз. Был испечен пирог огромных размеров. Четверо слуг внесли его в гостиную, где собрались высокопоставленные гости, и тут же скрылись за дверью. Когда хозяин снял с пирога стеганое покрывало, то увидел изображение черепа со скрещенными костями и неразборчивую подпись. Ахнув от ужаса, гости пустились в бега, а сам Чадин упал замертво и вскоре скончался. По-видимому, считает писатель, одну из могильных плит установили в печь, она и отпечаталась на пироге.

Дом Чадина стоял недостроенным лет пятьдесят, уцелев при сильном пожаре 1842 года, когда сгорели 300 домов. Пермяки видели в его окнах кикимору – безобразную старуху – и обходили квартал стороной, осеняя себя крестным знамением. Позже на этом месте возвели здание Мариинской женской гимназии (ныне сельскохозуниверситет). Но горожане еще долго вспоминали про злодея Чадина и пирог с черепом.

Развенчал писатель и легенду о «проклятой дочери». Почему-то пермяки одно из надгробий связывали с историей о пермском исправнике, проклявшем свою дочь. Осоргин вспоминает, что однажды он с товарищем прогулялся по кладбищу и нашел бронзовое надгробие, где изображены были череп и кости, обрамленные змеей, кусающей свой хвост, а также треугольник, слитые в пожатии руки, пятиконечная звезда и надпись на церковнославянском. «Поскольку мы способны разобрать, ни о каком проклятии дочери не говорится, а похоронен тут бригадир», – пишет Осоргин в повести «Времена» (16+).

Память тут писателя подвела: и плита была чугунной, и звезды на ней не было. Был только уроборос – кольцеобразная змея, мировой символ вечности. Городскую легенду разоблачили уже в наши дни: прочитали надпись – похоронена здесь была Таисия Девилли шести лет от роду, а оформление надгробия было выполнено в европейских традициях (сама фамилия говорит о французском происхождении), не родственных провинциальной Перми. И говорило оно о вечности и скорби. Более того, в 60-е годы ХХ века надгробие убрали, что породило новую волну суеверий. Его вернули только в 2000-х – это копия, изготовленная на заводе Шпагина.

Последний раз Осоргин побывал в Перми в 1916 году, когда приехал в родной город, чтобы присутствовать на открытии Пермского университета. С удовольствием описал старых знакомых, впрочем, не называя их фамилий: терапевта, лечившего его в детстве, который «показал мне сокровища археологического музея, собранные его любовью и страданием: и сассанидские блюда, и клыки мамонта»; местного богача, «давшему на благое дело свой дом и свои деньги, как раньше он охотно жертвовал на организацию революционного террора; я знавал его молодым – теперь он был сед, но очень бодр (имеется в виду Мешков – прим. ред.). Заметил изменения в городе: «тополя разрослись и стали огромными, аллеи сузились, люди перестали быть знакомыми, а я был несколько слишком наряден, в черной паре, сшитой в Лондоне и пригодившейся к торжеству открытия храма просвещения. Европеец вернулся в захолустье».

Живой, свободный, образный язык писателя, его наблюдательность, тонкая ирония, позволяют читателю визуализировать его прозу, увидеть персонажей, ощутить аромат провинциального города, в котором к началу XX века проживало не более восьмидесяти тысяч жителей.

«Мир уральской провинции в произведениях Осоргина – своеобразный «эквивалент» России. Для Осоргина провинция, сохраняющая органику жизни, уклада, являющаяся «кладовой» культуры и близкая к природе, является альтернативой тотальному наступлению на человека техногенной цивилизации, социальному хаосу, в который был ввергнут мир, наблюдаемый писателем-гуманистом».

Н. Б. Лапаева «Осоргин. Взгляд на провинцию». Сборник «Искусство Перми в культурном пространстве России», 2000 год

Пирог с адамовой головою (16+)

«14 сентября 1842 года пламя пожирало город Пермь на Каме. По молодости лет к изобилию лесов в округе город был деревянным и горел легко. Как загорелся – неизвестно, но, по господствовавшему мнению, его подожгли либо черти, либо поляки.

Скорее всего – черти, чему есть и косвенное доказательство.

Кикимора, при всех ее особых родовых качествах, должна быть отнесена к семье чертей. Кикимора – пожилая особа безобразной наружности, в лесах бегает нагишом или в лиственном упрощенном наряде, а в городах носит женское платье, вышедшее из моды, и чепчик.

Именно такую особу видела одна старушка в окне дома Чадина во время пожара. Кругом бушевало пламенное море: один дом горел свечкой, другой пылал костром, третий рушился в вулкане искр, четвертый только занимался. Кикимора сидела в чепчике у окна и спокойно помахивала шейным платочком, отгоняя пламя. Кругом все дома горели – дом Чадина остался невредимым, даже не закоптел от чужого пламени.

Пермский губернатор И. И. Огарев кикимору отрицал. Следовало бы ему попробовать поселиться в доме Чадина с супругой хоть на неделю и тем доказать торжество просвещения. Вместо этого он позвал старушку, видевшую кикимору собственными глазами, разнес ее за распространение нелепых слухов и пригрозил ей присягой. Старушка сказала, что на присягу готова, что врать ей не приходится, так как она уже доживает свой век, а что собственными глазами видела – то готова подтвердить: видела кикимору самую настоящую, и ошибки быть не может. И губернатор оказался в довольно глупом положении. Он было попробовал:

– Ты что же, баба неразумная, в кикимору веришь?

– Я, батюшка, твое превосходительство, Господа Бога видеть не удостоилась, да и то верю; а эту нечисть своими глазами зрела – как же мне в нее не верить! Да и все знают.

Логика неопровержимая – и старушку отпустили, однако с запретом впредь болтать.

Собственно, этим и заканчивается история. Мы же прибавим: было бы странным, если бы дом Чадина, уже давно не существующий (он снесен нежилым, а на его месте построена женская гимназия – угол Петропавловской и Театральной площади), – если бы этот дом не был заколдованным. Во всем виноват его хозяин и строитель, Елисей Леонтьевич.

Человек-кремень, жила, скуп до невероятности и с людьми жесток. Своих дворовых заставлял не только строить, но и выделывать кирпич. И, подражая великолепным римским папам, обратившим памятники Аппиевой дороги в строительный материал, – Чадин кощунственно грабил местное кладбище.

В лунную ночь выходила партия дрожавших от страха рабочих, под водительством более отчаянных, и направлялась на кладбище. Там, по приказу хозяина, отрывали от могил и забирали с собой чугунные и каменные плиты и на руках переносили их в строящийся дом. На рассвете эти плиты вделывались в пол, стены и печи, надгробными надписями внутрь. Выходило дешево, прочно, и кикимора заранее радовалась таинственной отделке своего будущего жилья.

Отличного семьянина и уважаемого человека надгробная плита послужила подом русской печи.

Покойного диакона плита чугунная, с надписью церковной вязью, пошла на подпорку лестницы.

Младенца плиточка, матерью любовно заказанная и омоченная слезами, ничком легла у самого порога столовой комнаты – для вечного попирания ее нечестивыми ногами.

Грешное дело делали рабочие – и люто ненавидели хозяина, гнавшего из них седьмой пот. Донести на него боялись, так как сами были в большинстве безбумажные бродяги, беглые крестьяне дворянских губерний, люди, знакомые с острогами и с тайгой. Не ровен час – начнется следствие, и всем им пропадать. Грех замаливали по кабакам, пропивая чадинские грошики.

В день святого Елисея славится пирог чадинский, и не тонкостью вкуса, а жирностью и сверхъестественными размерами: приносили его четверо слуг и ставили перед хозяином на расчищенный стол. Первый кусок он вырезал себе, а дальше слуги оделяли гостей: в первую голову председателя уголовной палаты Андрея Ивановича Орлова, за ним князя Долгорукова, сосланного в Пермь за чудачества, человека важного и величественного, пока не напьется пьяным до бесчувствия.

Так и было в дни строительства нового чудинского дома – праздновал хозяин свои именины. Гостей подобрал самых в городе важных и самых нужных ему по многим делам. Водка стояла в больших графинах, а запасная на особом столе в четвертях. Разговор был не в обычае – только пили, крякали и жевали. В наибольшем почете оказался соленый груздь в сметане, добрый спутник напитка, предохранитель от напрасного обжога. Мелкий рыжик уже не спасал – приходилось бы глотать его столовыми ложками. Студень прикончили сразу, из ухи лениво вылавливали куски налимьей печенки – ждали.

И вот наступил самый торжественный момент: перед хозяйским местом расчищено целое поле для именинного пирога, чарки налиты заранее, и даже кряканья не слышно. Губы и усы насухо обтерты салфетками. Человек внимательный заметил бы, что и слуги взволнованы: один на ходу лязгает зубами и едва не уронил груду собранных тарелок.

Внесли пирог четверо кухонных молодцов – рожи на подбор арестантские. Чадин охотно держал беспаспортных, живших за стол и кров, менявшихся часто, способных на всякое порученье. А набирать их советнику уголовной палаты было нетрудно. Они работали и на постройке, и по домашнему хозяйству, и по рыбному промыслу, и по лесной охоте, – как у большого помещика. А в случае провинности – расправа с ними была коротка.

Гигантский пирог двусторонней выпечки поставили перед хозяином-именинником. Пирог покрыт стеганым настилом – чтобы сохранить жар.

Помедлив для пущего впечатления, при общем почтительном молчании, хозяин привстал, протянул руку и разом сдернул теплую покрышку. Сдернув – остолбенел, замер, покачнулся и осел в хозяйское кресло. Гости вытянули шеи и тоже замерли, слуги попятились и скрылись за дверью.

На пироге, обширном, как могильная плита, отлично испеченном, ясно отпечаталась в самой середине Адамова голова со скрещенными костями, ниже – лестница, а по бокам крупные буквы неразборчивой надписи – читай слева направо.

Заторопился домой председатель Орлов, за ним заспешили и остальные гости. Хозяин сидел с лицом, налитым кровью, качал головой и бормотал невнятное. Достало сил отодвинуть от стола кресло, встать и ухватиться за край скатерти. Затем он повалился на пол, а на него пирог, стаканы, тарелки, грузди, рыжики и солонки с пермской солью. Никто его не поднял – и слуги, и гости разбежались. Первым из кухни убежал повар, оставив в горячей русской печи намогильную чугунную плиту, на которой был выпечен именинный пирог доброму хозяину.

Вот какие страшные вещи рассказывали в городе Перми про Чадина, про его пирог и про его дом.