Писатель вспоминает: «студентом я ездил из Москвы в Пермь и обратно на летние каникулы, пароходом по Волге и Каме, и Казань была серединой пути. Я не люблю моря, оно скучно и однообразно; но плыть по большой реке с изменчивыми берегами – высокое наслаждение. В Казани было несколько часов остановки, и я ездил в город посмотреть на кремль и Сююмбекову башню… С почтением смотрел на Казанский университет, питомцем которого был и Лев Толстой».
Казанский университет закончил и отец писателя, учился здесь и старший брат Осоргина Сергей – сначала на медицинском, а потом на юридическом факультете. В Казани писатель оказался и в советское время: зиму 1921–1922 годов он провел здесь в качестве ссыльного. Шесть месяцев казанской ссылки стали периодом бурной деятельности для Осоргина. Он успел начать издавать здесь «Литературную газету» (название позже прижилось в СССР), это была единственная частная газета тех времен.
Писатель проводил творческие вечера и встречи с казанской общественностью, открыл книжный магазин – по образу московской Книжной лавки писателей. А также с содроганием и скорбью наблюдал за последствиями ужасного голода, захватившего все Поволжье. Кстати, он и попал в ссылку именно за свое беспримерное участие в помощи голодающим.
В Казани Михаилу Андреевичу пришла в голову идея для романа, и он начал работу над своим самым известным произведением «Сивцев Вражек» (16+). Героем своего программного произведения «Вольный каменщик» (16+) Осоргин сделал обычного, как он подчеркивает, казанского чиновника Егора Тетюхина, ставшего эмигрантом. Также в Казани у писателя случился роман с местной поэтессой Верой Клюевой: их связало глубокое чувство, они переписывались много лет.
Правда, казанские краеведы не очень преуспели в изучении осоргинской страницы своей истории: нет ни мемориальных досок писателю, ни других памятных точек в честь Осоргина. Его имя как основателя Союза журналистов упоминается в музее татарской журналистики.
Другим памятным для писателя городом, островком детских воспоминаний стала Уфа, точнее Уфимская губерния, которой, находясь в изгнании, он посвятил немало теплых слов. Осоргин с упоением вспоминает Антошкины мостки, Малую и Большую Урему, Потаенный колок и Кивацкий пруд, речки Белую и Дему во многих своих автобиографических произведениях – повести «Времена» (16+), рассказах «Земля» (16+), «Портрет матери» (16+), «Дневник отца» (16+), «Кузины» (16+) и других.
В Уфе изучено буквально все, что касается связей писателя и его предков с территорией. Семейные корни Ильиных происходят из деревни Осоргино, существующей до сих пор. В конце XVIII она принадлежала подпоручику Федору Осоргину, а после его смерти часть имения перешла к одной из дочерей, Акулине Федоровне, вышедшей замуж за помещика Льва Племянникова. Затем земли достались их дочери – Надежде Львовне, вышедшей замуж за Федора Александровича Ильина. Это и были дед и бабушка писателя.
В Уфе сохранилась гимназия, где учился его отец Андрей Федорович Ильин, а директором гимназии был дед писателя со стороны матери – Александр Степанович Савин. Уфимские краеведы изучили места, упоминаемые в воспоминаниях писателя, и проследили их судьбы. Дом бабушки Осоргина и Успенская церковь, где венчались его родители, были разрушены, но представление о них можно сделать по той части уфимской исторической застройки XIX века, которая сохранилась.
Писатель побывал на родине своих предков трижды, впечатления от встречи с городом и уфимскими родственниками оказали на него огромное влияние и, по его словам, стали главными событиями детства. Вот одно из воспоминаний об отдыхе с родными на реке Деме: «Тут провели теплую ночь. Спускались на воду, в лодке подъезжали к огромной коряге, застрявшей в течении Демы, и высаживались на ее корявые корни и ветви – сразу человек десять. При луне это было удивительно. А с берега бросали в Дему большие головешки; они кружились в воздухе, сыпали огонь и с шипением хлюпали в воду. Пели песни. Домой едем утром, и, конечно, я в лодке сплю. Так пахнет цветущей липой, что кружится голова».
И вот еще: «Однажды позвали к костру старика башкира, накормили его, и он пел нам свою песню. У меня на давнее прошлое такая хорошая память, что я не только мог бы напеть мотив, но и слова помню, башкирские и совершенно мне непонятные. Он пел, зажмурив глаза, а в паузах широко и как-то удивленно открывал их. И был кто-то, кто записывал и слова, и мотив».
О своих уфимских родственниках писатель вспоминает с теплотой: «Все они были молодые, веселые и очень приветливые люди, любители хорового пения, катания на лодках и дружеской болтовни. Так как я был значительно моложе всех, попросту – мальчишкой, то имел надобность в покровительстве. Покровительниц я нашел несколько, держаться же старался ближе к Мане, в которую влюбился».
После возвращения в 90-е годы в литературный процесс произведений писателя в Уфе, как и в Перми, началось научное изучении творчества Осоргина.
В столице Башкортостана регулярно проходят научные конференции, посвященные его литературному наследию, защищаются диссертации о роли в истории и культуре России дворянского рода Осоргиных.
Фамилия писателя закрепилась в городском контексте, например, там построен семейный коттеджный поселок «ОСОРГИН». Местные краеведы предлагают и другие способы увековечить имя писателя в названии улиц, площадей и скверов. Например, уфимцы предлагают назвать одну из улиц Пермской, аргументируя тем, что Осоргин родился в Перми, или Масонской – раз уж писатель был масоном...
Кузины (16+)
«Из письма, пришедшего из невероятной дали, опоясавшего полземли, прежде всего выпала пожелтевшая фотографическая карточка молодого человека с очень знакомыми чертами лица и с отличной копной шелковистых волос. В шестидесятых годах носили длинный сюртук при светлых штанах в мелкую клетку, а жилет кончался на талии.
На обороте карточки помечено «1863». Молодому человеку на вид лет тридцать, значит, он родился приблизительно сто лет тому назад. Несмотря на устрашающую дату, я тотчас догадался, что это – мой отец. Письмо подписано неизвестной мне фамилией, но и это разъяснилось: я просто не знал мужней фамилии двоюродной сестры, с которой не видался и не переписывался ровно сорок лет. За это время в мире и наших личных жизнях кое-что произошло.
Вслед за тем из уголков памяти начали выплывать старомодные тени, притворяющиеся молодыми: целая плеяда девиц, и хорошеньких и некрасивых, под общим названием «кузины»; за молодежью – несколько пожилых лиц, за ними две очень ветхие старушки. Потом я увидал столь же ветхий дом, другой посвежее, глубоко-провинциальный город на большой реке, – и еще другую реку, поменьше, но быструю и удивительно красивую. Какой-то молодой пианист играет собственные композиции; потом кузины поют хором, а я, стараюсь подтягивать. Ночь у костра на берегу реки. Кладбище. Сам я – в летней гимназической блузе, подпоясанной кушаком, а волосы вихрятся – как на карточке, которая давно утеряна, но в памяти осталась.
Река – Белая; поменьше – Дема; город – Уфа; время – рубеж восьмидесятых и девяностых годов. Нет гравюрной отчетливости, скорее – прозрачные акварели. Вероятно, многое стерлось и спуталось в памяти, остались не факты, а впечатления. Конечно, они мне очень дороги.
Но начать нужно с другой реки, полноводной и немного мрачной. По ней сверху бежит пароход, и нелегко увести меня с палубы в рубку обедать. Впрочем, и отец наслаждается воздухом и речным простором: выветривает из себя пыль канцелярий и судебных зал. Мы по рождению степняки, лесники и рыболовы – все сразу; вообще – люди земли, а не комнат; люди снега и высоких берегов. После первой книжки, «Робинзона в русском лесу» (12+), моей второй любимой и затрепанной были «Детские годы Багрова-внука» (12+), и того же автора «Записки об уженье рыбы» (12+). А в его же «Семейной хронике» (12+), к девяти годам также прочитанной, отец пояснял мне каждую страницу, а про имена говорил: «вот этого я знал, а эти были нашими соседями». А главное, говорил: «На Деме мы с тобой побываем и рыбку половим!» – и тогда Кама казалась мне уже не самым важным, а самое важное впереди.
В Пьяном Бору пересели на маленький и плоскодонный, но и он застрял было на перекате. Пришлось пассажирам версты полторы идти по берегу, где были такие буки и вязы, каких я, привыкший к лесу хвойному, никогда не видывал: раздвину руки, обниму ствол в три-пять приемов и кричу отцу: «Папа, пять больших обхватов!» – а он: «И побольше увидим!» Сам он будто бы спокоен и равнодушен, а в действительности радостен и горд за лес, за реку и за нас обоих, потому что все ближе к Уфе, а Уфа – его родина.
Но, конечно, я не ожидал, что бабушки бывают такими маленькими, почти одного со мной роста! Когда звали в столовую обедать, я вел бабушку под руку – и мы были отличной парой. Я считал, что бабушке лет сто, но немного ошибался. Спина ее выгнулась в дугу, а с креслом она совсем сливалась. Все, что было в ее доме, было низеньким, круглым и пухлым. В комнатах было темновато и очень тесно от мебели. А больше ничего и не помню в этот первый приезд в Уфу. Однако множество кузин было уже и тогда – только разбирался я в них еще туго и был им совсем неинтересен.
Фрагмент рассказа
Автор: Михаил Осоргин, 1933 год
Подписывайтесь на нас в Telegram и Max!
Автор: Варвара Кальпиди