Весной 1934 года по делу арестованного за антисоветскую деятельность Осипа Мандельштама было принято решение: выслать сочинителя на три года в Чердынь, маленький городок на севере Прикамья. Поэту вменили в вину создание двух контрреволюционных стихотворений – «Холодная весна» и «Мы живем». Как указано в справке службы госбезопасности, в первом из них Мандельштам выразил отрицательное отношение к ликвидации кулачества на Кубани, а второе классифицировали как пасквиль на самого товарища Сталина.
Кстати, когда Мандельштам где-то на московских улицах прочел «Мы живем» Пастернаку, тот сказал ему: «Это не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому».
Однако Мандельштам не послушался. Будучи поэтом, человеком, живущим образами, рожденными из впечатлений, событий, окружающих фактов, он не оценил опасности. И прочел «Мы живем» в одном из литературных салонов.
На него моментально донесли. В мае 1934 года Мандельштам оказался в тюрьме. Следствие было недолгим, вскоре он вместе с женой Надеждой трясся в нескором поезде Москва – Свердловск, направляясь к месту высылки в Чердынь. Эффект от ареста и следствия был так силен, что поэт буквально каждый час ожидал, что с ним расправятся. С ними ехала охрана, не допуская никакого общения с посторонними. Надежда Мандельштам вспоминала, как поэт утверждал в пути, что «от гибели все равно не уйти». Он вел себя так нервно и возбужденно, что даже хладнокровный начальник охраны как-то отозвал в сторону Надежду и сказал ей: «Успокой его! Скажи, что у нас за песни не расстреливают».
Вряд ли чекист беспокоился о Мандельштаме, явно узнав о его существовании только в командировке на Урал. Скорее всего он опасался сложностей по службе, если с Мандельштамом что-нибудь произойдет.
Через двое с лишним суток дороги конвой с поэтом прибыл в Свердловск. Здесь Мандельштамы просидели в зале ожидания под самым строгим присмотром охраны – им даже с места вставать запрещали – с утра до вечера. Потом был сидячий вагон до Соликамска, а оттуда арестанта с женой отправили на пароходе в Чердынь.
Начальник охраны разрешил им занять отдельную каюту, очевидно, чтоб Мандельштам не волновался при виде вооруженных конвоиров. А поэт везде искал приметы своей смерти. В Соликамске он увидел бородатого мужика в красной рубахе с топором и шепнул жене, что «казнь-то будет какая-то петровская», имея в виду обычаи царя Петра I.
Мандельштам ожидал, что его убьют, постоянно. Он не спал в поезде, а когда ехали из Свердловска, то постоянно смотрел в окно. Уже наступили белые ночи, поэт вглядывался в уральскую тайгу.
Наконец, 3 июня 1934 года они прибыли в Чердынь. Очевидно, начальник конвоя предупредил местного коменданта, что арестант необычный. И чтобы избежать возможных сложностей, тот не отправил Мандельштамов искать себе жилье, а выделил им палату в местной больнице.
Уставшая в дороге жена быстро уснула, но вдруг пробудилась, почуяв неладное. Поэт сидел на подоконнике и спускался вниз. Она ухватила его за пиджак, но тот вывернулся из рукавов и рухнул вниз, сломав себе при этом правую руку. Правда, диагноз ему поставили – вывих, потому что рентгеновский аппарат в больнице не работал.
После этого инцидента Мандельштам относительно успокоился, но мысль о том, что с ним могут в любой момент расправиться, не покидала поэта. Он рассказывал жене о том, что постоянно слышит какие-то голоса.
Состояние высланного из Москвы Мандельштама не укрылось от местного коменданта. Времена тогда были суровые, и чекист не без оснований полагал, что если с его подопечным что-то случится, то спросить могут и с него. Поэтому он решил поскорее избавиться от четы Мандельштамов. У них спросили, в какой город они хотели бы уехать. И те выбрали Воронеж. Уже 16 июня 1934 года Мандельштам с женой покинули Чердынь.
В Перми они провели целый день, ожидая рейса на Казань. Комендант, очевидно, желая показать свою заботу, выписал им проездные документы с печатью службы госбезопасности. И билеты они покупали в воинской кассе, выбрав комфортабельную двухместную каюту, и даже принимали ванну во время трехдневного круиза по Каме и Волге до Казани, откуда направились в Воронеж.
Больше на Урале Осип Мандельштам не был, но Чердынь все-таки произвела на него впечатление, которое через год он отразил в своих стихах.
Как на Каме-реке глазу темно, когда
На дубовых коленях стоят города.
В паутину рядясь, борода к бороде,
Жгучий ельник бежит, молодея в воде.
Упиралась вода в сто четыре весла –
Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.
Так я плыл по реке – с занавеской в окне,
С занавеской в окне, с головою в огне.
А со мною жена пять ночей не спала,
Пять ночей не спала – трех конвойных везла.
Как на Каме-реке глазу темно, когда
На дубовых коленях стоят города.
В паутину рядясь, борода к бороде,
Жгучий ельник бежит, молодея в воде.
Упиралась вода в сто четыре весла
Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.
Чернолюдьем велик, мелколесьем сожжен
Пулеметно-бревенчатой стаи разгон.
На Тоболе кричат. Обь стоит на плоту.
И речная верста поднялась в высоту.
Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток,
Полноводная Кама неслась на буек.
И хотелось бы гору с костром отслоить,
Да едва успеваешь леса посолить.
И хотелось бы тут же вселиться, пойми,
В долговечный Урал, населенный людьми,
И хотелось бы эту безумную гладь
В долгополой шинели беречь, охранять.
Подписывайтесь на нас в Telegram!
